-- Не нравятся мне эти люди,-- сказал Панч.-- Но это ничего. Мы скоро уедем. Мы всегда отовсюду скоро уезжаем. Хорошо бы сразу назад в Бомбей.

Однако его желание не сбылось. Шесть дней мама плакала, а в промежутках показывала женщине в черном всю одежду Панча -- непростительная, с точки зрения Панча, бесцеремонность. Впрочем, может быть, это новая белая айя, думал Панч.

-- Ее велят звать тетя, а не роза, по секрету рассказывал он Джуди,-- а она меня не зовет сахиб. Просто Панч, и все. И так видно, что не роза, но что значиг тетя?

Джуди не знала. Они с Панчем и не слыхивали, что это за зверь такой -тетя. В их мироздании был папа и была мама, они все знали, все позволяли и всех любили -- даже Панча, когда ему в Бомбее по пятницам стригли ногти и он тут же бежал в сад и наскребал себе под них земли, а то пальцам "чересчур ново на концах", как объяснял он меж двумя шлепками шлепанцем вконец потерявшему терпение отцу.

Повинуясь смутному чутью, Панч предпочитал при женщине в черном и черном малом держаться поближе к родителям. Они не нравились ему. Ему был по душе седой, который изъявил желание именоваться "Дядягарри". Встречаясь, они обменивались кивками, а один раз седой показал ему кораблик, на котором, как на взаправдашнем корабле, поднимались и опускались паруса.

-- Это модель "Бриза" -- малютки "Бриза", который был один незащищен в тот день под Наварином, -- последние слова седой промолвил нараспев и впал в задумчивость. -- Вот будем ходить вдвоем гулять, Панч, и я гебе расскажу про Наварин, только кораблик трогать нельзя, ведь это "Бриз".

Задолго до того, как состоялась их совместная, первая из многих, прогулка, Панча и Джуди студеным февральским утром подняли на рассвете с постели прощаться -- с кем бы вы думали? -- с папой и мамой, которые на этот раз плакали оба. Панч никак не мог окончательно проснуться, а Джуди капризничала.